daily logos

Рок на костях В 1950-х годах в СССР музыку записывали на человеческие кости. Для изготовления подпольных пластинок за свою дешевизну и доступность использовались списанные рентгеновские снимки. Методом кустарного копирования распростанялась музыка Элвиса Пресли, Билла Хейли, эмигрантские исполнители вроде Петра Лещенко и Александра Вертинского, а позже — Beatles и Rolling Stones. На снимке нарезали звуковые дорожки, вырезали круг, прожигали отверстие — и получалась пластинка. На прозрачном диске проступали тазовые кости, позвоночники, сломанные лодыжки советских граждан. Музыка Элвиса могла оказаться записана поверх грудной клетки неизвестного советского рабочего. Вертинский — поверх чужого перелома. Джаз — поверх снимка позвоночника. Получался почти беньяминовский объект: на одном носителе случайно соединились две истории, которые никогда не должны были встретиться. Чей-то медицинский документ. И чья-то запрещённая песня. Это вообще характерная логика советской материальной культуры — люди постоянно использовали вещи «не по инструкции». Рентгеновский снимок создавался для диагностики болезни, его функция — показать внутреннее устройство тела. Но в условиях дефицита люди увидели в нём не медицинский документ, а дешевый лист пластика. Из таких деталей складывается культура — она начинается в тот момент, когда вещь перестают воспринимать только через её официальную функцию: От советских любителей джаза и рок-н-ролла не ускользнула ирония, заключенная в них (отсюда и название «рок-н-ролл на костях» и «на ребрах»). Эти объекты давали возможность одновременно слушать крайне необычные музыкальные звуки и рассматривать не менее необычные визуальные образы — и те и другие были недоступны обычному слуху и зрению, без помощи специальных технических и социально-культурных «технологий »: рентгеновских аппаратов, горячих сапфировых игл, связей с иностранными туристами, тайного провоза пластинок через границу и так далее. Как писал Василий Аксенов, когда в рентгеновских изображениях анонимных ребер и альвеол «поселилось откровение о том, что: Every cloud must have a silver lining...», внутренности советских тел стали частью домашнего уюта. Алексей Юрчак «Это было навсегда, пока не кончилось» Cпустя полвека формат рок-н-ролла на костях стал ещё и частью художественной памяти: художники и музыканты сознательно возвращаются к этой технологии уже как к культурному жесту. В 2019 году Massive Attack и ряд других музыкантов приняли участие в проекте The Library of Dangerous Thoughts, в рамках которого музыкальные записи вновь были выпущены на рентгеновской плёнке — уже не как вынужденная альтернатива официальным носителям, а как обращение к истории этого медиума. Рок на костях объединил в себе две технологии обнаружения невидимого. Человек одновременно смотрел и слушал то, что существовало рядом, но оставалось вне поля зрения и слуха системы. #ИгольноеУшкоЛогоса

Японский винтаж Как известно, весь Дзен направлен на борьбу с недоброкачественным смыслом. Возможно поэтому годы жизни в Азии так сильно развили во мне любовь к вещам, которые были созданы в эпоху, когда инженеры ещё не пытались сделать устройство универсальным. Первые годы жизни в Южной Корее у меня была диллема практического характера: на чём шить? Вожделенный швейцарский Pfaff Passport 3 был недоступен из-за отсутствия сервисных центров, а покупать промышленные машины всё-таки не хотелось — не те задачи, да и вообще эстетически мне не близок образ мастерской, заставленной тяжелой техникой. Так у меня постепенно собралась небольшая коллекция японских винтажных машин. Решив написать этот текст и анализируя свой опыт, сейчас я понимаю, что искала не столько технику, сколько определённый тип отношений с вещами. Первым появился Brother TA631 начала 2000-х. Японский брат, дзен-монах прямой строчки: только игла, челнок и безупречная механика. Машина имеет только одну операцию — строчить прямо, и строчить бескомпромиссно. Из-за своей массы (малыш весит под тридцатку) достигается баланс амортизации: приверженцы железных подвесок поймут это особое удовольствие контроля, схожее с вождением тяжелого, но мощного автомобиля. При этом он лишён избыточной тяжести промышленной прямострочки на чугуне — веса ровно столько, сколько необходимо для идеальной работы по индивидуальному заказу. Вторым появился оверлок Baby Lock BL24 糸取物語 (Itotori Monogatari) около 1994 года выпуска. Это уже почти коллекционная штука. Именно на этих машинах начала массово внедряться система Jet-Air Threading — воздушная заправка петлителей. Для человека, который никогда не мучился с заправкой оверлока, это звучит скучно. Для человека, который хоть раз заправлял обычный оверлок вручную — это примерно как переход от кнопочного телефона к смартфону. Меня регулярно удивляет контраст между пожелтевшим пластиком корпуса моего бэбилока и безупречностью работы почти 30-летних воздушных петлителей, заточкой ножа, качеством строчки. Этот контраст — отражение японского отношения к ремонту вещей и культа починки, как я его называю. Вокруг винтажных швейных машин (но далеко не только) существует целая инфраструктура второй жизни: мастерские, сервисы, небольшие магазины, частные специалисты. Хорошая вещь в Японии не обязана быть новой — но она должна быть достойна ремонта. Заканчивает японскую триаду флагманская JUKI AT-3800 (ぬいひめ EX / Nuihime EX). Малышка младше меня всего на год: JUKI AT-3800 появилась в Японии в августе 1990 года и относится к поколению компьютеризированных машин эпохи японского технологического оптимизма. Прикол машины в том, что у неё отсутствует педаль, а управление осуществляется двумя кнопками «вперёд-назад» и регулятором скорости между ними. Рубеж восьмидесятых и девяностых — это время, когда инженеры ещё проектировали электронику с расчётом на десятилетия службы, не загоняя пользователя в петлю бесконечного апгрейта. И это чувствуется в работе. В JUKI AT-3800 есть какая-то азиатская вежливость, свойственная олдскульной электронике: при каждой остановке операции игла аккуратно опускается на один микрошаг — как маленький поклон и готовность к следующей задаче. Такая чуткость отклика создаёт редкое ощущение, будто машина становится продолжением мастера — то, что нужно в работе с деликатными процессами: изготовлением петель, выбором среди множеством видов зигзага или тонкой вышивкой алфавита (японский в придачу). Все три машины попали ко мне через одного человека. Несколько раз в год молодой мастер из Кореи летит в Японию искать такие машины. Он разбирает их, настраивает, меняет изношенные детали и возвращает в работу. Ролан Барт, обожавший Японию и мечтавший там жить писал, что японская вещь существует без "ореола смысла", без попытки что-то изображать или символизировать. Возможно именно поэтому меня так притягивает японская швейная техника. Эти машины не выглядят культовыми объектами, не демонстрируют статус, не требуют восхищения. Они просто делают свою работу настолько хорошо, что спустя десятилетия остаются в строю. #феномениглы

Реснота Изрядно набивший оскомину термин ризома — это опустевший знак пост-модерна, становящийся эквивалентом бытия — знаменитого скользкого понятия, которое уже ничего ни от чего не отличает. Культура расширения, где мир постоянно увеличивается, похоже уже пресыщена сама собой и теряет актуальность. В массовый культурный словарь понятия типа ризомы приходят чаще всего как часть модного, но псевдоинтеллектуального дискурса. Ризома красивая. Она модная. Она интеллектуально престижная. Она почти не содержит биографического позора. То ли дело реснота. Термин, введённый Сигизмундом Кржижановским, отсылающий, с одной стороны, тесному многообразию, уплотнению, необходимости со/существовать внутри тесных границ. В ресноте есть нечто приземистое, обыденно-бытовое: счёт за коммуналку, общая кухня, электрический гул соседей за стеной. Есть ощущение, что концепт переосмыслялся не на французском семинаре, а на вполне конкретном жизненном опыте. И возможно в ней больше кринжа — возникающего там, где теория слишком близко подходит к телу и биографии. Ризома говорит: ещё связи, ещё ветвления, ещё линии бегства. Реснота говорит: брат, не гони волну, и так тесновато. Но удивительным образом, как раз через такие концепты и возникают самые поэтические образы. Ведь чем меньше доступного пространства, тем выше плотность, а значит выше вероятность формирования своего рода горизонта событий, преодолев который, пути назад уже нет. Накопление силы происходит не за счет бесконечного расширения, а от удержания действия, способности не разряжать импульс сразу. Когда огромное количество хаотичной энергии перестает расползаться во все стороны и начинает удерживаться в одной форме с центром тяжести, эмоциональный жир перерастает в качественно новое действие. Тогда зрящее зрение переживает появление, порождение того, что увидено, — а вместе с тем появление субъекта, который видит. Мгновение, ощущение, что я есть, переживается как внутреннее чувствование, что вот сейчас, в эту минуту, я смотрю на мир сквозь свои зрачки, которые пока открыты для жизни: «"Реснота" — это всё пестротное многообразие зримого мира, который по сути своей не длиннее ресниц, хотя и мнится огромным и многопространственным». Сигизмунд Кржижановский «Философема о театре» (1923) Этот «атом вечности», прокол в плёнке земного времени — выход в космос, который дан нам внутри мгновенного взмаха ресниц. Мир оказывается чем-то, что помещается между глазом и ресницей, где максимальная сложность возникает не из бесконечного пространства, а из предельного сжатия. Иногда кажется, что большие объекты заметнее малых. Но в сущности даже самое грандиозное может оставаться скрытым в блике на кончике ресницы, способным отразить сверхмассивную чёрную звезду. И если бы не облака звёздной пыли, она светила бы ярче Луны. #МастерскаяТрешБарокко *** Инсталляция Ильи Кабакова «Человек, улетевший в космос из своей комнаты» (1985)